— Я иду, иду, мама.
— Не ходи, не ходи, сынок...
Он пошёл, потому что перед его глазами стелилась ясная и далёкая дорога.
Он проходил мимо каждых ворот, мимо всех белых окон.
Он любил свою дорогу, никогда с неё не сворачивал.
Днём она была бесконечной, как солнечный луч, а ночью над ней ночевали все звёзды.
Земля цвела и своими цветами улыбалась ему. Он срывал их и вплетал в свои буйные волосы.
Каждый цветок бросал ему под ноги по одной жемчужине. Глаза у него были весёлые, а чело светлое, как родник у полевой дороги...
Пока он не встретил людей.
По колено вбитые в землю, они в бессильной массе падали и поднимались.
Чёрными ладонями стирали пот со лба и огромными руками цеплялись за землю.
Усталость валяла их с ног, они душили за собой своих детей и выли от боли.
Поднимались и падали.
А ночь укладывала их в сон, как камни, одного возле другого.
Страшными лицами они были обращены к небу, как море голов против моря звёзд.
Земля стонала от ударов их сердец, а ветер убегал за горы.
Он читал эти лица и великую песнь боя на них.
С их губ он слизал слова, с лбов вычитывал мысли, а из сердец высасывал чувства. И когда солнце рождалось в крови и целовало между длинных ресниц их глаза, в его сердце родилась песня.
Она развернулась в его душе, как буря, раскачалась, как мамино слово.
И он стал сильным и гордым. Ветер нагнул к нему все цветы.
Он шёл дальше своей дорогой.
Она, как полотно, прогибалась под ним. Он проходил мимо всех ворот, белые окна мигали.
И снова увидел людей.
Они стояли стеной. Перед ними — колосящееся море золота, за ними — дети в холоде снопов.
Огонь жёг их, железо плакало в их руках.
Выцветшие пустыни неба бездушно нависали над ними.
Все были в белых рубашках, как на Пасху.
Но снопы исчезали над детьми, и огонь вгрызался в их белые головы.
Они снова вцеплялись зубами в жёлтые нивы.
Он читал их отчаяние и их бессилие.
По их лбам копались борозды, одна возле другой. Губы пересыхали и белели. Сердца наливались жёлчью.
И песня его души озлилась, как сгнившая пшеница.
Глаза его помутнели, а лоб стал похож на мутный родник у дороги.
Его сила и гордость рухнули на твёрдую дорогу.
Он сник.
Пошёл своей дорогой, как птица, которая уже не чувствует за собой своих крыльев.
На свежей вспаханной ржи под радужной дугой стояла его любовь. Земля радовалась её белым следам.
Как безсилый ребёнок, он протянул к ней руки.
— Иди!
— Не могу, потому что ты — отрава!
Он пошатнулся, а когда проглотил свой приговор, положил на чёрную рлью крошки своей песни и поплёлся дальше. Шёл, как тень истлевшего дуба перед заходом солнца.
Дорога стала тёмной, как для слепого молодого калеки.
Однажды он споткнулся о могилу своей матери.
Зарыдал сухими глазами и упал.
Уткнул лоб в могилу и просил маму, чтобы она назвала его так, как звала, когда он был ещё ребёнком.
Хотя бы одно маленькое слово сказала!
Долго просил.
Потом положил голову на крест и почувствовал от него мороз.
Вздрогнул, поцеловал могилу в маленькую яблоньку и поплёлся дальше, безымянный и одинокий.
— Боже, подари мне остаток моей дороги, ведь я уже не в силах идти!
И он прыгал с могилы на могилу, как осеннее перекати-поле.
Пока не перелез через сто могил, а сто первая оказалась его.
Он приник к ней, как когда-то к маминой груди.