Юрко Лоза, машинист врубовой машины и комсомолец, русый и весёлый парень, когда встречал, бывало, пенсионера Ивана Фёдоровича Вернигору, потомственного и почётного забойщика, который "всего только" 54 года проработал на шахте, — так Юрко Лоза (между прочим — рекордист!) подбрасывал картуз и весело кричал:
— Старикам почёт!
— Здоров, здоров! — отвечал Иван Фёдорович и приветливо улыбался.
Юрко подбегал к Ивану Фёдоровичу, крепко жал ему руку и обязательно поддевал:
— Нет, что бы вы там себе ни говорили, дедушка, а врубовая машина — не обушок… Пока вы своим обушком тяп-ляп, — я своей врубовкой тонну да тонну, тонну да тонну. Так или не так?
— Так-то оно так, а всё же не насмехайся, Юрко, над обушком. Обушок своё дело сделал… Да ещё кое-где и делает… Только вы, молодёжь, насчёт обушка — слабая гайка…
— Ну уж и слабая…
— А что, скажешь, — не слабая?
— Доисторический инструмент…
— Исторический какой нашёлся!? А попробуй доисторическим, как оно у тебя выйдет?!
Вот так, бывало, Юрко с Иваном Фёдоровичем при встрече обязательно поспорят…
А надо вам по секрету сказать, что Иван Фёдорович очень Юрка любил, а Юрко, если дня два не встретит Ивана Фёдоровича, — обязательно постучит в его окно:
— Почему вас не видно, дедушка? Обушок точите, что ли?
— Нет, с твоей врубовкой целуюсь!..
Так было до войны…
А когда немцы захватили шахту, Юрко Лоза уничтожал фашистскую нечисть, будучи комсоргом в партизанском отряде, а Иван Фёдорович целыми днями сидел возле окна, грустно смотрел на улицу и, когда мимо его двора проходила вражеская каска, яростно сжимал кулаки…
И всегда возле него на лавке лежал его старый и верный товарищ — обушок…
Анна Петровна, жена Ивана Фёдоровича, хлопотала у печи, прибирала в хате… И всё молча, всё молча. Только иногда глубоко вздыхала.
Печальной, чёрной завесой затянуло весь Донбасс, а вместе с ним и ту шахту, где всю жизнь проработал Иван Фёдорович Вернигора и где ставил рекорды машинист врубовой машины, комсомолец Юрко Лоза.
Однажды осенним вечером в хату Ивана Фёдоровича влетел запыхавшийся Юрко:
— Спрячьте!
Иван Фёдорович мигом отомкнул в сенях чуланчик и втолкнул туда Юрка.
Анна Петровна придвинула к дверям чулана бочку с водой.
Только они спрятали Юрка — стук в дверь…
В хату ворвался разъярённый гитлеровец:
— Где партизан?
— Нет у нас никакого партизана, — ответил Иван Фёдорович.
Фашист оттолкнул Ивана Фёдоровича и ударил прикладом Анну Петровну…
Оглядев хату, он выскочил в сени, опрокинул бочку с водой и рванул дверь в чулан.
Иван Фёдорович схватил обушок, вышел в сени, и когда гитлеровец, прицелившись, присел выбить дверь прикладом, Иван Фёдорович махнул обушком так, как махал им в забое 54 года подряд…
Был живой немец когда-то…
И не в Дрездене, и не в Мюнхене догнивал он, а в старом, давным-давно забытом шурфе, куда отправил его Иван Фёдорович вместе со спасённым Юрком…
Когда после фашистского нашествия шахту восстановили, Ивана Фёдоровича каждое утро можно было видеть возле проходной, — 73 года его не пугали, и обушок на его плече аж поблёскивал…
Юрко подходил к Ивану Фёдоровичу и жал ему руку:
— Доброе утро, дедушка!
— Здоров, Юрко! Как здоровье?
— Спасибо! Пошли, судьба, вашему обушку многая лета!
— А врубовая?
— Врубовая, дедушка, в забое машина дорогая, а возле чулана ею замахиваться неудобно…
— Так инструмент, — говоришь, — доисторический?
— Ой, дедушка, исторический! Да ещё и история хорошая!
— То-то же!