Дылда, Тимиш Иванович, такой себе есть на свете.
Фамилия такая у него: Дылда.
Когда основался в его селе колхоз, Дылда, Тимиш Иванович, сильно покрутил носом, — вот так: круть-круть-круть! — и сказал своей жене Салимонии Филипповне Дылде:
— Гуртовое — чёртово!
Остался тогда Тимиш Иванович Дылда единоличником.
Ну что ж: единоличник, если он честный, если выполняет всё то, что от честного советского гражданина требуется, — единоличник у нас все гражданские права имеет.
Не дошло, значит, ещё до сознания человека, что коллективный, артельный труд полезнее, выгоднее, — ну и пусть себе хозяйничает отдельно, — когда-нибудь поймёт, где лучше, — то ли в артели, то ли в единоличном хозяйстве.
Про Тимиша Дылду мы бы не сказали, что что-то где-то до его сознания не дошло, — волчья мысль сидела под шляпой у Тимиша Дылды:
— А мо' оно ненадолго?
Колхозы себе росли, развивались, богатели, а колхозные люди жили себе да поживали.
Смотрели колхозники на единоличника Тимиша Ивановича Дылду и посмеивались:
— Ну, живи себе! Нам что, дылдуй дальше!
Выходит, значит, что вышло оно не на "ненадолго", — как думал Дылда, — а совсем наоборот — навсегда.
Вот однажды вечером, когда Тимиш Иванович Дылда и Салимония Филипповна Дылда (детей у них не было) сели ужинать, Тимиш Иванович Дылда говорит Салимонии Филипповне Дылде:
— Салимонька!
— А?
— Что, бишь, я тебе хотел сказать? Вот забыл!
— Мо' сыровцу внести?
— Да какой там сыровец?! Не в сыровце дело!
— Мо' где-то зачесалось?
— Ой, зачесалось! Ой, зачесалось! — аж вскрикнул Тимиш Иванович Дылда. — Ох, и зачесалось же, да только не с той стороны!
Замолчал Тимиш Иванович Дылда. Сопела Салимония Филипповна Дылда. В хате было тихо.
— Салимонька! — вдруг произнёс Тимиш Иванович Дылда.
— А?
— Ой, наверное, в колхоз записываться надо?!
— Ой! — ойкнула Салимония Филипповна.
Подскочила с места, подбежала к печи, отскочила от печи, метнулась к миснику, от мисника к зацепу, схватила зачем-то ухват и начала подваживать ухватом лежанку. Потом схватила ночвы, поставила на лежанку, дежу с ночвами поставила на помойницу, села сама в ночвы и тогда ещё раз:
— Ой!
Тимиш Иванович Дылда вскочил с места и неистово крикнул:
— Салимонька, сядь!
— Я уже сидю!
Одним словом, в колхоз Тимиш Иванович Дылда и Салимония Филипповна Дылда записались.
Вечерами они сидели друг против друга, смотрели друг другу в глаза и кивали головами.Салимония Филипповна вытирала платочком глаза, а Тимиш Иванович скрежетал зубами.
Посидев вот так друг против друга, Тимиш Иванович говорил:
— Стелись!
Салимония Филипповна стелилась. Потом они ложились спать... Не спалось.
Салимония Филипповна Дылда спрашивала у Тимиша Ивановича Дылды:
— И чего ты не спишь, Тимочка?
— Думаю!
— Про что же ты, Тимочка, думаешь?
— Думаю, где бы этих гемонских трудодней занять!
И долго-долго не засыпали Тимиш Иванович Дылда и Салимония Филипповна Дылда.
Время шло.
Колхозы росли, разрастались.
Ох, и трудодней же было у работящих, у честных колхозников. Ой, и трудодней...
Да осенью, бывало, к таким колхозникам, — у кого — ой, трудодней! — подгуркивал грузовик, а на грузовике мешки, а в мешках зерно:
— Забирай, товарищ Честный, забирай трудодни свои! — кричал хозяину шофёр. — Пеки пироги да распишись в квитанции!
— Ой, счастья тебе! — говорил хозяин. — Ты помоги хоть выгрузить!
— Помочь можно!
— А на пироги забегай, пожалуйста!
— И забежать можно!
Тимиш Иванович Дылда и Салимония Филипповна Дылда, как записались в колхоз, — сильно очень начали болеть.
До беспамятства просто!
Как только надо на работу идти, так Тимиша Дылду что-то такое как схватит за поясницу. — Ну, ни пошевельнуться, ни наклониться!
— Вот тут! Вот дайте руку, я вам покажу! Вот тут-вот тут! Ото-то-то!! Ой! Как только что-то тяжёленькое возьму, то ли вилы, то ли лопату, — оно как кольнёт, — криком кричу! Баба Волосиха сказала, что тяжёлого, боже упаси! Да что вам — паляница и та вредит! Как с целой начинаю да ещё с четвертиной сала, — колет! Так колет, что в глазах жёлто! Я уже не знаю, что и делать. Баба Волосиха, — а она баба понимающая! — сказала, что это какая-то очень сурьёзная мужеская болезнь!
Когда Тимиша Ивановича Дылду хватало за поясницу, то Салимонию Филипповну Дылду, наоборот, — брало вот тут — под грудью:
— Подкатывается, подкатывается под грудь, а потом как придавит — караул! В глазах у меня будто курица кукушечная — рябит-рябит, а потом взяло будто и расплылось... А я и не знаю, живая я или мёртвая! А потом пошло-пошло-пошло, — извиняйте, всё на низ! Баба Волосиха, — а она баба понимающая! — сказала, что это какая-то очень сурьёзная женская болезнь.
Сильно очень болели Дылды — и Тимиш Иванович, и Салимония Филипповна.Отпускало их только тогда, когда надо было в город ехать, — то ли яички везти, то ли масло, то ли картошку...
Долго длилась такая у Дылд болезнь.
Каждый год трудодней у них было немало: у Тимиша Ивановича Дылды дней тринадцать, а у Салимонии Филипповны дней не меньше одиннадцати...
Ну и что?
А ничего! Выгнали Дылд из колхоза.
И правильно сделали.
1948