Рассказ
Как раз на Покров вечером в девять часов сижу я у окна и пью чай. И вдруг слышу: по Владимирской улице загрохотали повозки пожарной команды. Грохот был такой сильный, что даже помост дрожал под ногами. В тёмном окне блестели и мигали медные лоснящиеся каски на головах пожарных, которые стояли рядами сверху на платформах, где лоснились насосы и всякая снасть для тушения пожара. Платформы с бочками и людьми катили, как бешеные, быстрее, чем это бывает обычно. Очевидно, случился большой пожар, и вспыхнул он вдруг, неожиданно. Казалось, будто вся улица гремела и тарахтела, так что мои уши едва выдерживали.
Вбегает в мою комнату сосед-жилец и говорит, что на Подоле в гавани загорелись смоляные дрова в длинных складах, а может, и склады досок.
— Выйдите да посмотрите, потому что с Андреевской горы, где торчит Андреевский собор, видно пожар, как на ладони.
Я поспешно натянул на себя пальто и выбежал на улицу как раз напротив Десятинной церкви, где в то время было моё жильё. Я спешу по улице, спускающейся к Андреевскому собору. И через несколько минут вышел к месту, где начинается Андреевский спуск, да от удивления и остановился. Передо мной явилась такая великолепная картина, которая напомнила мне “Последний день Помпеи” известного живописца Брюллова.
Я поднял глаза вверх. Вся половина неба к северу над Подолом была красноватая, словно раскалённая красная медь. Небо тогда было затянуто густыми тучами. Красный, будто кровавый, отблеск шёл по тучам, и густой покров из туч словно светился насквозь, будто занялось полнеба и горело без пламени. А на этом красном, точно медном, раскалённом в огне полотнище, прямо посреди него, был словно нарисован Андреевский собор с пятью куполами, составленными из тонких колонок. Издали, сперва, собор казался мне тёмным, даже чёрным, будто на тлеющем фоне картины был нарисован чёрный силуэт храма, который словно висел высоко в небе. Но я подошёл немного ближе к собору и стал всматриваться, любуясь этой картиной, которую редко в жизни доводится увидеть.
От Трёхсвятительской и Владимирской улиц из электрических фонарей и из окон домов сыпался маленький тихий электрический свет и осыпал весь собор, словно лунный свет, когда месяц спрятался за тучи. Собор был виден весь в каком-то чудном, фантастическом свете, можно было различить даже тонкие, почти стиснутые друг к другу стройные колонки на куполах, на углах самого корпуса собора; были заметны даже капители на колонках и окна. Собор словно сливался с высокими чугунными лестницами и перилами на них, что поднимались вверх к площади — кладбищу; сливался в одно целое с двухэтажным домом, над которым вместо потолка был церковный погост. Всё это строение казалось цельным, и потому сам собор представлялся вдвое выше, высоким, величественным и необыкновенно лёгким на красноватом фоне картины, которым была почти половина пылающего горизонта.
А медно-красное небо то и дело мигало, словно моргало исполинское кровавое око, как только загорались и вспыхивали высоко вверх смоляные дрова и сухие смолистые склады сосновых досок. Небо словно шевелилось, будто живое, мигало и моргало. А собор высоко-высоко маячил в этом кроваво-красном просторе в вышине, будто где-то на высоких вершинах Альп.
Картина была страшная. Её колорит и величие напомнили мне величавые и жуткие картины Апокалипсиса. И в самом деле, мне словно виделась одна из апокалипсических страшных картин: такая она была фантастическая! Мне представлялись скалистые берега острова Патмос, потому что отблески тихо осыпали высоченные дома на Андреевском спуске ниже собора. Мне словно виделись скалы и огненное небо, и чёрная земля, и красные звёзды, и тучи, и высокий храм, который будто был нарисован чёрным силуэтом и висел среди огненного красного неба.
И я всё стоял и смотрел, и дивился на эту чудесную картину, и не мог отвести от неё глаз. Я даже забыл, что выбежал из дома посмотреть на страшный пожар, потому что он совсем выскользнул из моей памяти.
Но со Старого города с двух улиц нахлынула масса людей. Некоторые катили вниз по спуску на извозчиках изо всех сил. Толпа людей чуть не сдвинула меня с места и толкала со всех сторон. Любопытные люди бежали бегом вниз, на скверик на террасе, что был сразу ниже собора, откуда хорошо был виден пожар на Подоле. Только тогда я вспомнил о пожаре, когда людская масса словно покатилась по тротуару и по улице и поневоле потащила и меня за собой, словно быстрый поток воды с горы в большую заводь, когда вдруг сильный дождь льёт ливнем, как из ведра.
Сразу же ниже собора я увидел с террасы сам пожар. Между двумя высокими домами на спуске далеко на Подоле полыхал словно широкий костёр в гавани над самой водой. Пламя было огромное! Сухие сосновые склады досок, поленьев, смоляных дров горели длинной огненной полосой. Внизу всё тлело красным жаром, словно в исполинской печи или в рыбацкой кабице у моря. А оттуда всё вспыхивали словно огненные языки, кудрявые красные и оранжевые фантастические цветы, прыгали вверх, падали вниз, будто на далёком севере у самого горизонта горело полосой северное сияние и выбрасывало, швыряло вверх словно красные и жёлтые волны. Дым вздымался всё выше и выше, будто до самых туч. На дворе был сильный сухой и холодный осенний ветер. Ветер дул на костёр и разносил красные искры по воде. Искры сыпались во все стороны, словно из мешков. Ветер крутил их во все стороны и сыпал в воду.
На небольшой террасе столпилось столько людей, будто в церкви на Пасху. Люди повылезали на павильон и облепили крышу. Мальчишки и дети повылезали на парапет и уселись и встали на нём от края до края. За парапетом вся гора была словно усыпана человеческими головами, потому что люди лезли с Подола вверх, точно саранча.
Я с трудом протиснулся вперёд, оглянулся назад. Над моей головой словно висел в небе Андреевский собор, весь красный, будто облитый калиновым соком или кровью. Четыре высоких и тоненьких [купола] с колонками по четырём сторонам ясно выступали отдельно от среднего купола, словно обвешанные и осыпанные калиной. А рядом, через улицу, краснели пять круглых куполов Десятинной церкви, красные, как жар, будто железные и раскалённые на огне, словно сами пылали пламенем, как и пожар в гавани. Ниже по спуску высокие пятиэтажные дома резко и ясно выступали из темноты один ниже другого со своими то круглыми, то шпилеобразными небольшими башнями. Все они стояли красные, словно скалы с красными зубцами и зазубринами.
Все горы за домами, дальше за оврагом, вся гора Киселёвка над Подолом с церковью и кладбищем наверху — всё это или краснело, или чернело, как запёкшаяся тёмно-красная кровь. Было что-то адское и фантастическое перед моими глазами, и вообще — страшное. Казалось, будто семь апокалипсических ангелов сразу вылили на Киев все семь чаш человеческого горя, пожара и крови... Вскоре ветер дунул с севера, будто буря, и посыпал, словно из мешка, искры на соседний с гаванью квартал, где теснилась беднота в убогих деревянных ветхих домишках и дворах, где стояли на квартирах извозчики и находили приют всякие пришлые на заработки в гавани крестьяне. Сено в сараях было сухое, как перец, и вспыхнуло в один миг всё сразу. Огонь охватил целый квартал. Во дворах были загоны со скотом, согнанным на продажу на убой... Крики и вопли поднялись, должно быть, до самого красного неба...
В Днепре отражалось красное, будто кровавое, небо, краснели словно тучи, упавшие и расстеленные по земле среди чёрной ночи... Мне невольно вспомнилась Лысая гора над Днепром ниже Киева, полная виселиц, где каждый вершок земли под виселицами, верно, пропитан человеческой кровью и покраснел от неё, как покраснели от страшного пожара горы и Днепр...
А ветер из-за Днепра дул, как бешеный, сухой и холодный, и раздувал этот страшный пожар всё больше и сильнее. Я бросил взгляд вниз с горы на Подол, который расстилался глубоко внизу, словно в бездне. Весь Подол был чёрный и тёмный, словно покрытый чёрным бархатом до самого пожара. И в этой чёрной темноте будто висели в воздухе разные электрические фонари и краснели озарённые светом окна в высоких домах. Какое чудесное чёрное широкое полотнище, всё словно испещрённое, усыпанное и затканное ясными, блестящими, крупными звёздами, в прихотливых, причудливых, почти фантастических узорах. Ни домов, ни церквей, ни монастырей, ни улиц — ничего не видно во тьме, будто их там и нет. Тихо-тихо! Только в этой чёрной бездне словно плавают в чёрном воздухе повсюду по равнине рассеянные и развешанные ясные, белые, резкие, почти солнечные огни и красноватые пятна до самой полосы огня, жара и дыма пожара.
1910 года. 1 октября.